ИЛЬЯС ДАУДИ. ЭССЕ РАНЕННОГО СОЛДАТА

ИЛЬЯС ДАУДИ

ЭССЕ РАНЕННОГО СОЛДАТА

Ильяс Дауди – гвардии старший сержант - разведчик. В ходе войсковой операции в провинции Герат - Афганистан, был тяжело ранен. Герой Российской Федерации, кавалер двух орденов «Красной Звезды».

ИЛЬЯС ДАУДИ

Сражённым, но не поверженным, выстоявшим и не сгинувшим, посвящается

 

ЭССЕ РАНЕННОГО СОЛДАТА

2012

ПРЕДИСЛОВИЕ

ВСТУПЛЕНИЕ

Волею судеб, занесенный тяжёлым ранением в Кабульский госпиталь, в бесконечной череде хирургических операций, не способный заснуть от неотступной физической боли, доносившихся стонов и тяжких дум, я проникся увиденным, ставшим для меня истинным откровением стойкости и силы духа наших воинов, неизменно хранимых скупой солдатской памятью.

Во тьме полуночной госпитальной палаты, десятки огоньков бледно тлеющих сигарет, вытянулись в длинной цепочке больничных коек, на которых не спящие, искалеченные войной молодые парни, в угрюмом молчанье, устремлённые взором в бездонный потолок, мучительно искали ответ на «сверлящее»: "Как мне теперь жить?"

Всеми нервными окончаниями я чувствовал гнетущую ауру, парящую в воздухе, переполненном большим человеческим горем, куполом, нависшим над каждым, кто остался один на один со своей личной бедой, утраченной верой и смыслом - начать жить заново. И всё же, обессилевшие, но крепкие волей, мы поднимались. За шагом шаг, побеждая боль и немощность, опираясь на костыли иль хрупкие плечи медсестёр, мы вновь учились ходить, приближая себе путь домой.

За нашими спинами оставался ставший нам уже родным, госпиталь, его священное братство, где в забытьи от случившегося, мы лишь на подступе к точке невозврата: ещё не принят последний бой, мы в полушаге от рокового щелчка мины, в мгновенье от вылетевшей из БУРа зловещей пули.

Не парадным коридором, а «грузом-300» в «спасателе» Ил-76, в назначенный срок, лежащие на носилках, укрытые солдатскими шинелями, мы в крайний раз поднимемся в афганское небо и, взяв курс к родным зарницам, полетим навстречу своей новой судьбе.

Сражённым, но не поверженным, прошедшим коридорами афганских госпиталей, впереди предстоят серьёзные испытания – чуждая среда, другая страна, где повторно сражённые, мы будем обмануты, отвергнуты и забыты.

Ильяс Дауди, «Незабываемое» - Кабул, Афганистан, 20 октября 1986г.

ПЛОВ для ШЕРАГИ

В период пребывания Ограниченного контингента Советских войск в Республике Афганистан в северо-восточной части страны командованием 40-й Армии многократно проводились схожие по целям и задачам плановые общевойсковые операции. К их участию привлекалось значительное количество войск и материальных ресурсов. Целью масштабных общевойсковых операций была доставка военных и гуманитарных грузов в удалённые к границе с Пакистаном и Китаем, уезды высокогорной провинции Бадахшан. Задача привлечённых к операции войск состояла в проводке и обеспечении безопасности колонн военных и продовольственных грузов, следующих по реверсному маршруту: «Кундуз – Талукан – Файзабад», прикрытии, блокировании бронетехникой прилегающих к трассе дорог и населённых пунктов, ликвидации воздушным десантом локально приближенных горных перевалочных баз, со складами вооружения и боеприпасов, усиливающих своими поставками формирований вооружённой оппозиции. Разрозненные национальной, клановой и партийной принадлежностью, обычно враждующие между собой отряды Исламской партии Афганистана («ИПА» Гульбеддина Хекматияра) и Исламского общества в Афганистана («ИОА» Бурхануддина Раббани), отставив внутренние противоречия и распри, объединялись под командованием влиятельного полевого командира Ахмад Шаха Масуда в мощную ударную силу, с чётким планом действий и организованной единым взаимодействием системы огня. Используя тактику засад и налётов, на широком фронте от Кундуза до Файзабада весь период с 1979 – 1989 годов, вооружённые формирования систематически атаковали блокированные – подрывами мин и фугасов, следующие в афганский Бадахшан, Советские колонны.

Мы же, кому было оказано высокое доверие выполнить свой воинский и интернациональный долг, вдали от Дома, свято верили в то, что делаем очень нужную для своей Родины мужскую работу. До дня, когда последний Советский солдат покинет афганскую землю, оставалось ровно два с половиной года. А пока, здесь, не затихая, полным ходом шли ожесточённые бои, увеличивая сторонам их безвозвратные потери.

Экипажу боевой машины пехоты (БМП), которой я командовал, командиром роты была поставлена задача - съехать с трассы и установить БМП в максимальной близости от жилых строений населённого пункта Мулла-Гулям. Блокировать кишлак с юга, обеспечив огневое прикрытие проходящих по трассе колонн, а также пресечь возможные попытки проникновения в кишлак вооружённого подкрепления. К составу группы из 6-ти бойцов нашего БМП, на период данного этапа операции, был прикомандирован парторг полка в воинском звании капитана. Проследовав вдоль наделов рисовых чеков (Рисовые чеки - это небольшие наделы рисовых полей, огражденные невысокими брустверами, удерживающими в своих границах воду, необходимую для роста этой обильно водопитающей культуры), мы расположили машину, максимально приблизив к окраине кишлака. Расстояние между нашим БМП и кишлаком разделял маленький участок с готовой к уборке пшеницей. При осмотре занятой местности, первое, на что мы обратили своё внимание, была работающая в поле афганская семья. Совсем уже не молодой, как мне показалось, бородатый дехканин с перевязанным на спине платком и находившимся в нём младенцем, старушка со сгорбленной спиной и двое пацанов лет 8-ми и 10-ти, согнувшись в половину роста, старательно собирали колосья поспевшей пшеницы. Окинув нас недобрым взглядом, они продолжили работать. Было очевидно - наш визит их явно не обрадовал.

День шёл на убыль, и солнце близилось к закату. Решив, что другого момента для разговора может не представиться, дехканин, набравшись смелости, подошёл зачем-то именно ко мне. Видимо опознав своим восточным чутьём во мне старшего, он завёл прямой разговор: «Скоро наступит ночь, вы наверняка, начнёте палить из всех стволов в сторону кишлака, и обязательно сожжете наш хлеб. В итоге, нас ждёт - голодная смерть. У меня четверо детей: трое сыновей, один из которых инвалид; маленькая дочь, кого оставила при родах, - умершая жена, да старуха-мать. Дайте нам хотя бы два дня, чтобы мы успели закончить уборку урожая». Действительно, и в горах, и в зеленой зоне, покой воинов ночью обеспечивался непрекращающимся «беспокоящим огнём» в направлении предполагаемого возникновения угрозы – это было важной составляющей в несении ночной караульной службы в боевых условиях. Ночи напролёт наши воины вели непрерывную стрельбу, обеспечивая безопасность и спокойный сон отдыхающим товарищам. Принцип прост - стреляет, значит, не спит. Под непрерывный треск очередей, всегда спалось спокойнее. Что тут скажешь: суровые будни войны. Закончив свой монолог, дехканин, махнул рукой, явно не рассчитывая на хорошие перспективы, обречённо побрел в сторону кишлака. Было очевидно, что за два дня им не управиться. Я проникся тяжёлыми переживаниями дехканина, подозвал товарищей, изложил им ситуацию, - дал команду извлечь из боекомплектов все трассирующие патроны и заменив их обычными, огонь разрешил открывать в случае острой необходимости.

Первая ночь, тянулась долго и напряженно. Бодрствуя по большей мере, либо находясь в полудрёме, я всё время, окликал дневального. Хроническая нехватка сна, угнетала «молодое» пополнение. Прослужив в Афганистане к тому моменту уже достаточный срок, я понимал - за сон на посту в карауле можно заплатить дорогую цену. Мне самому довелось стать свидетелем последствий, к которым приводит сон «на фишке». Так, на этой же операции, уснувший на посту «молодой солдат», погубил жизни отдыхающих в десантах БМП своих боевых товарищей: ночью, четверо парней были вырезаны басмачами.

Первая ночь миновала. Утром всё пошло по намеченному плану: кто-то чистил оружие, кто-то вёл наблюдение за обстановкой в кишлаке. Я, агитированный парторгом, приступил к изучению подаренного им Устава КПСС, готовясь вскоре вступить в члены партии. Капитан-Парторг читал какую-то книгу, из редка будто ожидая какой-то подвох, из под очков поглядывал в мою сторону. Дехканин, стараясь, уложится в указанный срок, в спешке, не поднимая головы, трудился со всей своей семьёй в поле.

Я окликнул афганца и, призывно махнув рукой, подозвал к себе. Напуганный вероятностью плохих последствий, не рискуя огорчить отказом, старик подошёл к застывшей на окраине его поля, БМП. Я спросил, как его зовут, и предложил горячего чаю. Растерянный дехканин, ничего не смыслящий в мудреных закавыках военной дипломатии, - интуитивно предположил отсутствие у меня злых намерений, и предпочёл не упускать представленного шанса, заполучить наше к себе расположение. Взяв одной рукой пиалу с чаем, вторую, чуть склонив голову, традиционно - приложил ладонью к груди. Моё имя: «Шераги» сказал афганец . Я протянул ему руку, назвав ему своё имя. Сказал, что я такой же, как и он, мусульманин, татарин, и прочёл ему строки из Корана: «ля илляха иль Аллах». Рассказал, что в самом центре России находится моя Родина - Татарстан, где живет самый северный мусульманский народ. Что татарский язык - один из тюркских языков, он очень похож на узбекский и туркменский, языки, на которых говорят некоторые народы в Афганистане. Услышав, как я с товарищем узбеком, легко перекидываюсь фразами, постепенно он стал проникаться доверием. «Среди «шурави» много мусульман», - посетовал я. В заключение нашего разговора я пригласил его с сыновьями на вечерний плов. Плов, как и многое другое, на выезде я охотно готовил сам. Меня захватывал сам процесс. На все случая жизни десант нашего БМП был предусмотрительно забит необходимой для готовки посудой, казанами и провизией. В нём всегда можно было найти мешок афганского риса, муки, пару ящиков тушёнки, сгущёнки, масла и всего другого - остро необходимого для творчески мыслящего солдата.

После захода солнца Шераги пришёл, как и обещал, но пришёл один. Я оценил его смелость, но отправил назад за сыновьями, сказав: «Без них не приходи». Он был взволнован таким ходом событий. И уже через десять минут Шераги и трое его сыновей сидели под навесом, прочно натянутым между нашей БМП и столетней чинарой. Мы много говорили, афганцы с не поддельным чувством достоинства и без спешки, распробовали скромные солдатские угощенья. Так у гостеприимного солдатского очага за ляганом плова, собрался весьма интересный по национальному составу коллектив: я – татарин, узбек, таджик, башкир, русский, белорус, и капитан, куда от него денешься - парторг нашего полка – украинец, и наши гости – семья, четверо афганцев. Плов на радость, получился отменный. Шераги, не исключая присутствия в плове свиного мяса, сначала стушевался. Я смекнул, в причине его беспокойства, передал ему в руки жестяную банку из под тушёнки, с изображением на ней коровьей головой. Опасения были сняты. Все были счастливы. Один только капитан был не спокоен. Отрешённый от управления ситуацией, он ёрзал на месте, понимая, что окончательно теряет контроль над стремительно развивающимися событиями. Всё происходящее на фронте советско-афганского братания было явно ему не по душе.

Так продолжалось несколько дней. Встречи стали носить регулярный характер. Надо заметить, каждая совместная вечерняя трапеза носила эволюционный в отношениях, характер. Мы о многом говорили, обсуждали обычные - житейские и глобальные - политические вопросы: шурави, моджахедов, жизнь простого афганского народа, власти ДРА, СССР - Разное. Разговор говорящих одновременно на Дари, Узбекском, языках жестов, со стороны смотрелся довольно забавно. Однако, я не припомню момента в нашем общении, когда в чём-то, мы друг друга не поняли. С каждым днём доверие возрастало. В один из вечеров, после очередного ужина, в знак расположения я погрузил на спину Шераги большой мешок риса. Растроганный широким жестом, он не мог поверить своему счастью. Вот такими, может быть не типичными для войны эпизодами, укреплялась советско-афганская дружба на местах.

Ночи напролет, от заката до рассвета, со всех БМП шла безостановочная стрельба, только у нас на участке была полная тишина. Командир роты, объезжая занимаемые позиции, обеспокоенный такой тишиной, с удивлением спрашивал: «У вас точно все в порядке?»

Однако на шестой день такого «мира во всём мире», терпение парторга лопнуло. Не приемля принципов нового расклада, гвардии капитан решил поставить крест.

– Дауди, - окликнул меня парторг, – заканчивай этот балаган и неуставные взаимоотношения. С сегодняшнего дня начинаем жить по Уставу. Мы в армии, в конце концов, или в кибуце? Караульным на посту ты не стоишь, молодых припахиваешь. Плов с басмачами каждый день кушаешь. Всё, прекращаем этот бардак.

– Есть, товарищ капитан, – отрезал я.

Распределив время дежурства на всю ночь, я отстоял свою смену и передал дежурство другому. Находясь в постоянной дрёме, через каждые полчаса, я окликал караульного и в ответ слышалось: «Я!» Однако, бывали случаи, когда молодой боец и прикорнёт на посту. Так, в течение ночи на моё регулярное: «Дневальный!?» через раз в ответ - стояла тишина. А капитан всё это слышит и, зная, к чему это может привести, гоняет тревожные мысли.

Утром я построил бойцов, вывел из строя заснувшего, объяснил ему перед товарищами, доступным языком, к какими последствиями всё может закончиться. Позже, санкции к провинившемуся были дополнены: ему предстояло в кротчайший срок вырыть глубокие, - в два метра, траншеи, вокруг наших позиций, и таким образом значительно укрепить нашу обороноспособность.

В соответствии с существующим распорядком, на период проведения войсковой операции, каждое утро, по машинам – БМП, блокирующим трассу, развозился солдатский завтрак, приготовленный на полковой полевой кухне. Бойцы, сидя - кто где, кляня парторга, без альтернативно давились остывшей пресной разваренной кашей. Меня же, как старого барина, будит «новый иностранный друг», благодарный афганец Шераги и угощает едва извлечённой из тандыра, горячей лепешкой и свежейледяной простоквашей. Я же, в свою очередь, ответным приёмом, продолжаю вечерами принимать его на плов. Тем временем, наблюдающий за происходящим, голодный капитан, не в силах противостоять процессу торгово-культурного обмена, и неуклонно укрепляющейся советско-афганской дружбы, сидя на башне БМП, демонстративно отвернувшись, в одиночестве ест наспех открытую холодную говяжью тушенку. Воины, расстроенные таким поворотом событий, то ли уставными заморочками парторга, то ли моей самоотрешённостью от управления взводом, раз за разом, стали всячески уклоняться от выполнения приказов офицера, делая вид, что плохо слышат или безнадёжно больны.

Так продолжалось три дня, больше капитан не выдержал: «Черт с тобой, басурманин, давай жить по-старому». И зажили мы прежней, правильной во многом, жизнью.

Вскоре, окончательно деморализованный беспорядком нашей службы, парторг, оставив надписанный им на память Устав КПСС, убыл для дальнейшего прохождения службы на КП полка. И к вечеру мы о нём благополучно забыли.

Всё так бы и шло, но вечером перед традиционной совместной трапезой, появился взволнованный Шераги. Забежал под навес, огляделся, и убедившись в отсутствии капитана, и говорит: «Я сейчас вернусь».

Спустя пять минут возвращается с тремя бородатыми афганцами крепкого телосложения и говорит: «Я тебе доверяю и хочу, чтобы ты поговорил с этими людьми». Сначала я подумал, он хочет сосватать мне покупателей соляры. Однако, лица представших людей существенно отличались от лиц типичных афганских торгашей. Сомнения развеялись, я понял - это «духи». Окинув каждого взглядом, сохраняя хладнокровие, я предложил им сесть. Мы уселись в круг тлеющего очага. Я, Шераги, мой товарищ таджик - сели по одну сторону, трое переговорщиков напротив. Передав по кругу разлитый в пиалы чай, мы начали наш долгий разговор. Один из «гостей» довольно сносно говорил по-узбекски. Его задача заключалась в переводе на узбекский, текста, что я не мог понять на Дари. Разговор начал старший, заметно отличающийся по возрасту и авторитету. Обратившись ко мне по имени, пронзительно глядя в глаза, он начал свой длинный монолог:

- Ильяс, Мы знаем, ты мусульманин и хороший человек. Мы пришли сюда, чтобы предложить тебе уйти с нами. У тебя будет здесь свой дом, семья, афганская жена. Зачем тебе здесь умирать? Ты погибнешь здесь! Это не ваша земля. Вот тебе к примеру, последний случай: двое его молодых родственников, он кивнул головой в сторону третьего, сидящего с права - тут не далеко, были найдены в арыке с прострелянными головами. Что нам остаётся делать?

- Почему вы считаете, что это дело рук Шурави?- спросил его я.

- А чьих?

- Тогда думаю, они были вооружены.

- Какое это имеет значение?

- Большое,- отрезал я.

Разрываясь в потоке мыслей, - то удаляясь, то вновь возвращаясь к разговору, я пытался найти ответ, какова же развязка у этой совершенно бесперспективной, на здравый взгляд, встречи. Так и не сумев ответить на поставленный себе же вопрос, я вынес из происходящего следующее: Добрые дела, порождают человеческое доверие. Психологический словесный портрет Советского воина, написанный жителям кишлака Мулла-Гулям, в рассказах Шераги, вызвал у басмачей непреодолимый интерес к Советскому солдату. Гостеприимство и щедрость, подобные силе и храбрости, всегда имели на Востоке свою особую цену.

Не торопя и не прерывая собеседников, я дал каждому из «гостей» высказаться. Обстоятельно осмотрев и послушав каждого, я искал для себя верный ответ: Чем, отправляясь на встречу, эти люди, гарантировали себе вероятность возвращения назад. Что явилось основанием решить, что, услышав их предложение, я не разряжу в них рожок автомата или в лучшем случае не пленю. Позже, долго размышляя о той встрече, я понял истину: будучи сами воинами, они знали, что идут на разговор к воину. Одно дело пуля, выпущенная в бою, другое - в спину во время доверительного разговора.

Вежливо поблагодарив собеседников, я с невозмутимым спокойствием сообщил, что мой дом далеко на севере, и шурави – мои братья. Я сам - один из них. С ними я пришёл, с ними и уйду, если останусь жив, конечно.

«Это твоё решение, - сказал старший. - Единственное, что мы можем гарантировать: здесь с тобой этого не произойдёт». На том и расстались.

Пропустив вперёд старшего, обычным размеренным шагом, ни разу не оглянувшись, они побрели по узкой просёлочной дороге, всё дальше удаляясь по узкой улочке в глубину кишлака.

Следующим утром Шераги вышел на поле позже. Думается, моё решение его очень расстроило. Видимо, в моём согласии уйти в горы, был какой-то и его интерес.

Вечером того же дня командир роты объявил, что через два дня нам предстоит десант в горы, и дал команду быть готовыми к снятию. Понимая, что всё имеет свой конец, я вероятно более не увижу Шераги, напоследок, решил хоть как-то скрасить жизнь этому не умудрённому высокими категориями афганцу, вручив приготовленные нашими парнями солдатские гостинцы. Махнув пока нет командира роты на своём БМП до АВТОПАКа батальона, я выменял у «бескорыстного» прапорщика хозвзвода свой новенький трофейный пистолет «Беретта М-92» на два мешка риса, муки, два ящика масла и сгущёнки.

Утром был получен приказ к снятию. Я построил ребят, подозвал Шераги и трёх его сыновей. Из рук каждого из своих товарищей, в торжественной и трогательной обстановке передал им всё, что было собрано для этого прощального мероприятия. На глазах изумлённого Шераги проступили слезы. Утерев скупую мужскую слезу, не ловким движением рук напоследок старик меня обнял. Погрузив врученные гостинцы на хребет привлёченного к транспортировке ишака и плечи двух своих сыновей, он тронулся в сторону дома.

Больше Шераги мы не видели.
Спустя более 25-ти лет эта страница моей жизни вспоминается мне светлой стороной нашего присутствия на многострадальной земле Афганистана. Я часто задумываюсь: как сегодня живется тому простому афганскому дехканину? Жив ли? Сыновья, наверно, совсем большие. Мне, как и многим побывавшим там, по-прежнему не безразлично, какими нас, солдат той далёкой войны, запомнили сотни тысяч таких афганцев как Шераги.

Кабульский госпиталь. Незабываемое.

Ранение и смерть - неизменные спутники

всех сражений и войн.

И. Дауди

Путь в Кабульский госпиталь, опустив описание события, тому предшествующего, начинался с аэродрома, куда с разных концов страны, мест проведения войсковых операций, доставляли раненных различной степени тяжести, с целью срочного проведения сложных хирургических операций и дальнейшей эвакуации в Союз.

Скромный вид приемного отделения 650-го Центрального клинического военного госпиталя 40-й Армии ТуркВО МО СССР г. Кабула совершенно не соответствовал внушительному, по разным меркам, масштабу армейского военного госпиталя и поражал своим разбитым состоянием. На холодный бетонный пол, с редко сохранившейся керамической плиткой, не заморачиваясь на психологический аспект, в будничной спешке был разгружен десяток брезентовых носилок с лежачими тяжело раненными воинами, прибывшими последней партией из госпиталя г. Шинданда.

По окончании процедуры приёма документов и внешнего осмотра раненых их распределили по соответствующим отделениям, где каждый обрёл новое "место службы", круг боевых товарищей, заветное койко-место, госпитальную робу и новую веру. Веру в возможность переломить судьбу. По окончании процедуры приёма документов и внешнего осмотра раненых их распределяли по соответствующим отделениям, где каждый обретал новое "место службы", круг боевых товарищей, заветное койко-место, госпитальную робу и новую веру - веру в возможность переломить судьбу.

Госпитальная палата - огромное помещение, некогда служившее королевскими конюшнями офицерской гвардии короля Захир-шаха, было плотно заставлено в три ряда железными двухъярусными кроватями с узкими проходами, стоящим на входе столом дежурной медсестры и аккуратно сложенными в углу медицинскими атрибутами: капельницами, утками, суднами.

Широкий коридор госпиталя являлся транспортной артерией и сообщался с хирургическим, терапевтическим, офтальмологическим, и травматологическими отделений, с операционной, перевязочной и столовой, доступ к которым, из-за тяжести полученных ранений и связанных с этим трудностей в передвижении, часто был неактуален.

Первый ярус коек был законно закреплён за тяжелоранеными: ампутантами, незрячими, полосниками - раненными в брюшную полость, в область позвоночника, головного мозга и т.д. Было много воинов с двойной ампутацией нижних конечностей, лишившихся одновременно верхней и нижней, одновременно двух верхних конечностей, с полной потерей зрения. Много всего было....

Подавляющим большинством среди раненых были, так называемые, носители аппарата Илизарова - воины, получившие сквозные пулевые или осколочные ранения с повреждением костей конечностей. Громоздкие аппараты, состоящие из массивных стальных дисков и специальных спиц, засверленных в оба конца кости, были призваны нарастить отсутствующий участок костной ткани. У некоторых было установлено по два таких аппарата: на двух ногах либо на одной из ног и руке и т.д. Нередко из-за нехватки мест этих раненых можно было увидеть и на втором ярусе. Дефицит койко-мест в условиях непрерывного потока раненных носил штатный характер, однако при возникновении сбоев со своевременной эвакуацией их в Союз и одновременным массовым притоком новых раненых, ситуация становилась критической. Серьёзные осложнения с койко-местами были вызваны началом крупномасштабных войсковых операций. В такой период поток возрастал в геометрической прогрессии, и госпиталь с трудом справлялся с объёмом работ. В случаях, когда происходило нарушение графика прибытия "Спасателей" - самолётов-эвакуаторов - Ил-76, дважды в неделю убывающих в Союз, командование госпиталя до предела уплотняло пространство в палатах, используя также и широкий госпитальный коридор, где устанавливали в длинный ряд десятки двухъярусных коек.

Отряд врачей, медсестер и санитаров госпиталя, добросовестно выполнявших свои профессиональные задачи, постоянно был перегружен. Во время ежедневных утренних перевязок они не имели реальной возможности уделить всем раненым необходимого внимания. На выручку приходили воинская дисциплина и личное самосознание. Многие воины считали своим долгом не отвлекать медсестёр, загруженных уходом за тяжелоранеными, и осуществляли лечебно-профилактические мероприятия самостоятельно. Ежедневно утром, у входа в перевязочные, выстраивалась приличная очередь из тех, кто самостоятельно обрабатывал собственные раны и менял повязку. Носящие аппарат Илизарова, по коррекции врачей, самостоятельно, освоив данную технику, собственноручно затягивали спицы на дисках и меняли марлевые шарики.

Операционные и перевязочные госпиталя функционировали слаженно, как хорошо настроенный часовой механизм. Принцип конвейера обеспечивался регулярной коррекцией графика хирургических операций и чётко выстроенной текущей деятельностью: своевременным подвозом и откатом каталок с ранеными. Двое ввезённых на каталке раненых ждали своей очереди оказаться на одном из 3-х хирургических столов, на которых одновременно полным ходом орудовали асы афганской полевой хирургии и, поднаторевшие опытом бесперебойных потоков, медбратья.

Особой категорией среди раненых считались воины, получившие осколочные или пулевые ранения в области позвоночника. Физические боли при таких ранениях относили их в разряд исключительных. Даже самые сильные обезболивающие часто были бесполезны в своем предназначении. Не в силах выдержать адскую боль такие "тяжёлые", невзирая на воинское звание, возраст, стыд и упрек, ночи напролёт орали, наводя ужас на всех остальных.

Ежедневная обработка обширных открытых участков ран и ампутированных конечностей, в череде ежедневных перевязок, вследствие сильных болевых ощущений и сложности справиться с эмоциями, часто сопровождались громкими криками с гневной ненормативной лексикой в адрес медицинской братии. Для локализации этого шума, умудрённые опытом перевязок раненные воины, использовали обычную госпитальную подушку. Лежа на операционном столе, крепко сжимая руками, они плотно забивали ею рот, из-за чего нечеловеческий

крик сменялся на гулкий стон. У тро обычного рядового дня начиналось с обхода врачей – важной составляющей лечебного процесса, во время которого группа врачей вместе с начальником отделения обходила палату, останавливаясь перед каждым из раненных воинов. Ответственный дежурный офицер зачитывал перед коллегами историю болезни, характер ранения, показывал рентгеновские снимки, комментировал выбранный курс и результаты пройденного этапа лечения. В промежутках между профессиональными обсуждениями врачи всегда находили минуту, чтобы объяснить раненному воину суть выбранного ими курса лечения, спросить о его внутреннем волевом состоянии, о житейских проблемах и планах на гражданке. Это были постоянные, взаимоуважительные и доброжелательные контакты.

Военные доктора всегда пользовались у раненных воинов огромным уважением. Отвечая им взаимностью, врачи-офицеры также отдавали должное их стойкости, воле и духу. Верные воинскому уставу и клятве Гиппократа, они совмещали в себе служебную субординацию и человечность, позволяя подчиненным чуть больше, чем мог это позволить полевой офицер. Долгими вечерами, в свободные от операций минуты, младшие врачи-офицеры частенько усаживались у больничных коек, в кругу раненных воинов, рассказывая какую-нибудь байку, свежий анекдот или яркую жизненную историю. Единение воинов, как в узком кругу лежащих рядом, так и в масштабе всей палаты, неизменно помогало преодолевать тяготы госпитальной жизни. Все предстоящие хирургические операции, от простых и до самых сложных, заблаговременно становились предметом всеобщего обсуждения.

Проводы товарища на операцию носили подлинно торжественный характер. Каждый считал своим долгом поддержать товарища, напутствовать, скрепить искренние пожелания братским рукопожатием.

Выезд процессии из палаты сопровождался свистом, выкриками, хлопаньем, стуком костылей и другими знаками шумовой поддержки.

Бывало, вымотанный хлопотной госпитальной службой, санитар, увлечённый своими мыслями и, забыв о народных суевериях, непредусмотрительно начнёт выкатывать на предстоящую операцию, лежащего на каталке воина, «вперёд ногами», как мгновенно становился опасной мишенью, залпом обстрелянной из летящих со всех коек костылей, тростей, суден, графинов и других подручных средств и предметов. Возвращение с операции являлось безусловной кульминацией. Об окончании операции вещал громко поющий голос, изредка прерываемый словесной перепалкой,

новоиспечённого «маэстро», с толкающими каталку возмущёнными санитарами. Используя весь имеющийся арсенал нецензурной брани в богатых традициях русского воинства, голос «маэстро» был слышен ещё далеко за пределами палаты, при выезде из операционной - в удалённой части госпитального коридора.

Палата замирала в ожидании предстоящего шоу. Экспромт выдаваемых шлягеров, громко поющего вокалиста, обретал коллективную поддержку увлечённых дурачеством развеселившихся товарищей. Независимо от жанра произвольной программы, всем становилось очень весело, поэтому накануне проводов товарища на операцию ему предварительно заказывался предпочтительный концертный репертуар.

Однако анестезия, плодоносно обогащающая энергией, талантом и бескомпромиссностью «свободного артиста», часто скромного в жизни человека, постепенно шла на убыль. На смену ей подступали ломка, депрессия и физическая боль.

Наиболее дорогими воспоминаниями у каждого воина, надолго лишённого возможности передвигаться, останутся его первые шаги, головокружение, немощность и скорая потеря сил. Неуверенно, делая шаг за шагом, медленно передвигаясь на костылях, с тростью или опираясь на плечи медсестёр, движимый верой, мобилизовав силы и превозмогая боль, он уверенно идёт к заветной цели - цели дойти домой.

Не парадным коридором, а «грузом-300» в «спасателе» Ил-76, в назначенный срок, лежащие на носилках, укрытые солдатскими шинелями, они в «крайний раз» поднимутся в афганское небо и, взяв курс к родным зарницам, полетят навстречу новой судьбе.

СОДЕРЖАНИЕ

Вступление автора………………....4

Плов для Шераги…………………..6

Кабульский госпиталь.

Незабываемое………………………24

 

Ильяс Дильшатович Дауди

Эссе раненного солдата

Воспоминания.

В книге использованы фото из личного архива автора